«ДЕТИ – НЕ АНГЕЛЫ» (Литературная газета, 17 июня 1981 г., № 25, стр. 13)

«ДЕТИ – НЕ АНГЕЛЫ» (Литературная газета, 17 июня 1981 г., № 25, стр. 13)

Заметки писателя
С. Соловейчик

1. Розыгрыш 

Кто не слыхал: он такой способный, он в детстве в хоре пел!
Пел. В детстве. А сейчас чего ж не поет человек, ни в хоре, ни сам по себе?

Дмитрий Ерофеевич Огороднов объясняет: оттого и не поет, что в детстве в хоре состоял. Детский хор, увы, нередко портит голос навсегда.

Забота Дмитрия Ерофеевича – не детский хор, а детский голос. Как и все увлеченные люди, он склонен преувеличивать значение того дела, которым занимается. Если дать человеку красивый голос, считает он, то и сам человек станет красивее, добрее и мягче.

Надежды у Огороднова большие, а возможности – как у любого учителя: один час в неделю на класс, строго по программе. За час в неделю дать каждому из обычных, без слуха и музыкальных способностей детей красивый голос и хороший слух?
Огороднов это делает и других учителей учит, как это делать, и у них тоже получается.

О нем много писали, у него ученики-хормейстеры по всей стране, у него еще в 1972 году вышла в Ленинграде большая книга «Музыкально-певческое воспитание детей в общеобразовательной школе», книга-сенсация. Но слава учителя – самая ленивая слава. Годы и десятилетия нужны, чтобы дошло до нас и запомнилось имя выдающегося учителя. А ведь ни в чьей известности мы не нуждаемся в такой степени, как в известности педагога, потому что чем больше людей знает его имя, тем шире распространяется и его метод и лучше учат детей.
Давайте прославлять выдающихся учителей!

Московский 42-й интернат, музыкальный класс. Вместо парт – скамьи амфитеатром, тут же проигрыватель, магнитофон, школьная доска, на ней схема: две большие буквы «У», соединенные многими дугами. Посреди схемы нарисован цветочек – здесь во время пения надо остановиться и набрать носом воздух, «понюхать цветочек». Выходит девочка, командует: «Приготовились!», плавно ведет по схеме указкой, и весь третий «А» класс поет:

– У-у-у… у… у… уль-у…

Рядом со мной сидит руководитель капеллы при московском областном хоровом обществе. Он, как и многие другие хормейстеры, ходит учиться на уроки Огороднова. Он шепчет мне:
– Какая интонация, слышите? Какой чистый звук! Голубая и недоступная мечта любого хормейстера. И это третьеклассники… В обычной школе…

Вон паренек – низкая ровная челочка, хитрые глаза – все время вертится. Что ему схемы и упражнения? Нарушая этикет, подхожу к учителю и прошу вызвать челочку к доске. Дмитрий Ерофеевич, по всей видимости, смущен, но храбро кивает головой и предупреждает мальчика:
– Самохин! Сейчас ты пойдешь.

В жизни не видал такой гримасы удивления! «Я?» Совершенно очевидно, что при гостях Самохина не вызывают, его вообще, наверно, никто не вызывает, он из тех, кому и в первом классе учительница говорила: «Сейчас напишем диктант. А ты не пиши, не порть мне нервы».
Но делать нечего. Оглядываясь на развеселившийся класс, мальчик вышел к доске, неуверенно взял указку, сказал: «Приготовились!» – и тут оказалось, что я сильно ошибся. Ну как будто меня разыграли! Самохин все знал и все умел, он выполнил упражнение с абсолютной точностью, без запинки, и цветочек вовремя понюхал – сделал паузу для вдоха. С ним запел и весь класс, а потом, как положено, Самохин спел один, и тут я не удержался, зааплодировал, и весь класс тоже.

Никогда не видал такого педагогического триумфа!

Великий триумф Самохина, обычный триумф Огороднова и маленький, но такой значительный триумф новой педагогики, рождающейся сегодня в пекле школы.

Мы удивляемся, отчего низка реальная успеваемость детей, отчего приходится учителям прибегать к натяжкам, к пресловутому «три пишем, два в уме», отчего, как сообщают в газетах, ученики и в восьмом классе порой не знают таблицы умножения. Учителя хуже стали? Нет. Ученики глупее? Нет. Программы сложнее? В чем-то и проще они стали, но если и усложнились, то не настолько, чтобы и таблицы умножения не выучить. Мы мечемся – то вводят школьный балл, то требуют отменить его (а тогда дети и вовсе перестанут учиться), мы виним пединституты, министерство, академию, родителей, детей и никак не хотим понять самого простого… Все применяемые школой методы обучения вырабатывались веками в условиях отбора и отсева учеников. Отбор и отсев, явные или скрытые, суть существеннейшая, непременная составная часть всех школьных методов, эти процедуры заложены в методы, и когда возможность отбора и отсева исключается, то рушатся и методы, они перестают действовать. Невозможно это – методом, основанным на отборе, и отсеве, обучить всех детей без отбора и отсева!

Часто слышишь: «Метод, метод… Главное в школе – личность! Вот меня учили…» Далее следует воспоминание о любимом учителе, который был личностью, доказательством чего служит сам говорящий, который тоже – все видят – стал личностью. О том, что прекрасный учитель из прекрасного детства учил далеко не всех, что в старшие классы еще недавно попадали лишь 20 процентов окончивших семилетку и отнюдь не все из этих двадцати процентов были обучены, – об этом предпочитают не говорить.

До чего гуманные рассуждения! А заодно – до чего удобные! И делать ничего не надо, и волноваться не стоит, педагогика, в отличие от других наук, все может, была бы личность.

Да, личность, да, любовь к детям, идеалы, доброе сердце, способности, эрудиция, характер, культура. Но и самый талантливый учитель становится беспомощным, если не действует метод, которым он владеет. Отчего это, случается, уходят учителя из школ, в том числе и хорошие? Причин много, но первая – не получается. Нет желаемого результата!

Посмотрим на примере Д. Е. Огороднова, что означают слова «новый метод». Это особенно показательно, потому что Дмитрий Ерофеевич работает в области, где отбор и отсев кажутся естественнейшим явлением. Ну в самом деле, не у всех же музыкальные способности!

2. Пение… без песен 

«Воспитание вокальных навыков на основе смешанного голосообразования» – так это называется.

Дети рождаются на свет с примитивным механизмом образования голоса – фальцетным. Природой этот механизм был предназначен вовсе не для речи и не для пения – мышца, которая замыкает гортань, чтобы в нее не попадали пища и вода. Но механизм приспосабливается к речи, и так получается высокий фальцетный голос – ангельский детский голосок… Он для нас признак чистоты и невинности, от него душа замирает. Но дети – не ангелы, и примерно с шести-семи лет начинает развиваться взрослый, грудной механизм голосообразования. Что с ним делать, с этим новым человеческим голосом? До недавнего времени общее мнение было – не трогать! Пусть развивается сам по себе, а там посмотрим. И отобранные в хоры дети поют фальцетными голосами, вызывая наше умиление.

И лишь в середине нашего века специалисты присмотрелись и увидели, что народное пение – все грудное, а церковное детское пение не портит голосов потому, что в церкви идеальная акустика предохраняет голоса от форсирования.

Вот так. Всего-навсего. Заставляли детей петь не своим голосом и в дурных условиях и удивлялись, отчего у них не получается, объявляли неспособными…

А что если и в других областях учения примерно такая же картина, а?
Но это замечание в сторону. Вернемся к пению. Что же петь на уроках, чтобы не испортить новенький голосок и в то же время тренировать его, не срываться на чистый фальцет?

Дмитрий Ерофеевич решился на ошеломляющий шаг. Он практически отказался от пения на уроках пения! То есть от пения песен и песенок. Только упражнения, в которых используются оба регистра, прежний и новый («смешанное голосообразование»), только комфортное, удобное для детского горла пение – оно доставляет детям физиологическое наслаждение. Дети поют «у-у» да «у-уль», но зато поют артистически, и посмотрели бы, какие у них при этом красивые лица. Потому что так может петь каждый, и способный, и неспособный, «работает аппарат благодати», говорит Огороднов, гортань счастлива от звуков, в ней рождающихся. А с развитием голоса развивается и слух… Мы все думаем, что люди не поют оттого, что у них нет слуха, а на самом деле у них нет слуха оттого, что не развит голос!

Учение с увлечением – вовсе не учение с развлечением. Чтобы развлекать детей на уроках пения, приходится разучивать с ними все новые и новые песни, и все равно – никакого удовлетворения. Чтобы увлечь их, надо дать им мастерство, и тогда они даже самую простенькую песенку будут петь и сорок, и пятьдесят раз, и чем больше поют – тем больше им петь хочется…

Отчего так? Важный, поворотный пункт любой новой методики. Ведь разговоры об индивидуальном подходе в массовой школе – это лишь разговоры, их и Ушинский высмеивал. Какой там индивидуальный подход, какие индивидуальные задания и занятия, если у педагога двести, а то и четыреста учеников разных классов! Но вот и решение проблемы находится: поют все вместе, но каждый поет так, как ему удобнее, своим голосом. Индивидуальности сохраняются, ребенок обучается петь и один, а не только в хоре. Заметим, что эту же труднейшую задачу по-своему решают все учителя-новаторы, у них обучение в одно и то же время и массовое, и индивидуальное, но без дополнительных занятий, трудных для учителя и оскорбительных для слабого ученика. В. Ф. Шаталов дает ученикам сто задач, всем одинаково – выбирай, что тебе под силу. Учатся вместе, но каждый своим темпом.

Ну, а как же быть с песнями? Все-таки уроки пения для того, чтобы научить петь…

Первый класс «А», обучаемый по методу Д. Е. Огороднова, поет хуже любого соседнего класса любой школы: Третий «А» поет лучше любого класса любой общеобразовательной школы. Пятый «А» может соревноваться (Огороднов утверждает: и победит) с любым хором детской музыкальной школы. Неотобранные победят отобранных, со слухом и способностями! Из выпускников же Огороднова в Гатчинской школе-интернате составился ансамбль «Тоника», его на любую сцену выпускай на самый ответственный концерт: профессионально поют, и в народной манере, и в академической, и в сугубо академической, Палестрину…

В зале Ленинградской капеллы, заполненном хормейстерами со всей страны, Дмитрий Ерофеевич разучил со своим классом новую песню за 12 минут – и ребята спели ее на три голоса с чистой интонацией и очень эмоционально. Зал разразился аплодисментами. Но один из хормейстеров не поверил учителю, попросил: «А можно я сам?», поднялся на сцену и разучил с детьми свою собственную, то есть наверняка не известную детям песню еще быстрее. Они певцы, они готовы к пению, они просто умеют петь, вот и все! «Где вы набрали таких баритонов?» – спрашивали его руководители прославленных хоров. А нигде не набирал, в своей обычной школе нашел… Ломка голосов у мальчиков при этой системе обучения проходит не два-три года, а всего несколько месяцев, и без драм – все способности сохраняются…

Но вот беда, заметил Дмитрий Ерофеевич: один класс поет чисто, а другой, соседний – фальшивит, сколько ни бейся. Случайный подбор? Оказалось, что в «неспособном» классе учительница по четыре урока в день говорит с ребятами визгливым, резким голосом… Программу проходит, но детей калечит. А оттого, заметил Дмитрий Ерофеевич, что в школе не стало учителей-мужчин и мальчики не слышат мужских голосов, им труднее обрести свой собственный новый голос, и они отстают в развитии… Одна надежда – на телевизор.

Мужчин в школу не добавишь, но хоть женские учительские голоса облагородить! И Огороднов стал создавать хоры учителей, чтобы у каждого педагога был красивый голос – это необходимо для нормального развития детей!

В «Памятке педагогу по вокальной работе с детьми и с самим собой», которую составил Огороднов, говорится, в частности:
– Выражай в голосе прежде всего свою доброту. Выражай ее свободно, непринужденно.
– Добытую тренировкой свободу и в голосе, и во всем теле ищи и храни до конца занятия, до конца жизни…

Тут к месту будет сказать, что жизнь самого Дмитрия Ерофеевича удивительна, на другие жизни не похожа. Вырос в семье из восьми детей, окончил горный институт, всю войну провоевал, был ранен, контужен, солдатом получил Красную Звезду, после войны заведовал павильоном атмосферного электричества при Главной геофизической обсерватории под Ленинградом, в тридцать лет впервые в жизни пошел учиться музыке и окончил музыкальное училище по классу гобоя, стал заниматься с детьми, петь с ними, бегал к ним по воскресеньям, как на свидание, потом бросил свои научные занятия, уехал учителем пения в глухую сельскую школу, в 45 лет поступил в педагогический институт, на факультет начальной школы, и закончил его, много лет работает в гатчинской школе-интернате и ездит в Москву учить детей в 42-м московском… Вырастил двух сыновей-консерваторцев с абсолютным музыкальным слухом, хотя сам им не обладает, сам учился с большим трудом, терпел насмешки и унижения – и оттого хорошо понимает состояние ребенка, который учится. Из блестящих в учении людей редко выходят хорошие школьные учителя, как не бывают хорошими психиатрами люди с идеальным душевным здоровьем.

3. Переманивайте учителя 

Так нужен ли новый метод учителю? Нелепый вопрос, бесплодный спор. Чем лучше педагог, чем значительнее личность, тем сильнее мучения совести, тем больше нужда в эффективном методе.

Прессу иногда упрекают, это она, дескать, в погоне за сенсацией пропагандирует какой-то один метод в ущерб другим, хотя любую сенсацию можно организовать, кроме педагогической: слишком легко педагогические идеи поддаются проверкам. Пойди попробуй распропагандируй опыт, в котором ничего нет. А у того же Шаталова дети учатся все, и у последователей его – все, и тяга сейчас к новой методике такова, что стоило только слуху пройти, будто лабораторию, где работает Шаталов, закрывают, как в редакции посыпались письма. И нарасхват зовут на семинары Д. Е. Огороднова, С. Н. Лысенкову… Потому что пока говорят о мифическом множестве методов, на практике безраздельно царит один: пришел – спросил – рассказал – дал задание…

Нельзя так сегодня! И нам только гордиться и гордиться, что есть у нас выдающиеся таланты в педагогике.

Поразительное явление, еще никем не отмеченное и не оцененное: по отдельности работали Шаталов в Донецке (в области дидактики), Иванов, Шапиро, Махняева, Шалыгина, Казакина и другие педагоги в Ленинграде (в области воспитания). Эрдниев в Элисте (математика), Лысенкова в Москве и Москаленко в Липецке (начальное обучение), Ильин в Ленинграде (преподавание литературы). Огороднов в Гатчине (пение), – а пришли, по существу, к одним и тем же идеям, и уже просматривается нечто фундаментально общее в их открытиях. Все новаторы обращаются не только к голове, но и к сердцу ребенка, строят обучение так, чтобы оно само по себе увлекало детей, чтобы даже у самого отсталого была надежда пережить радость успеха, которая одна только – по Сухомлинскому – и может приохотить ребенка к учению.

Все находят способы индивидуального обучения ребенка в массовой школе, не прибегая к дополнительным занятиям. Вред, говорит С. Н. Лысенкова, который мы причиняем ребенку, записывая его в отстающие, во много раз превосходит пользу от дополнительных занятий. Все педагоги-новаторы – не случайно это! – основным орудием учения и воспитания выбирают опорный сигнал, схему, зримую модель поведения, художественную ключевую деталь – то есть дают ребенку некий идеальный образ, к которому он старается подтянуться. Все не дробят знания на порции, а дают их крупными блоками, чтобы ребенок мог ухватить общую идею, увлечься ею, удостовериться, что он справится с темой, а уж тогда переходят к деталям. Все эти учителя учат в точном смысле этого слова, упорно, неспешно вырабатывают навыки, приемы, привычки учения, труда и общественной работы, дают детям уверенность в своих способностях – и так открывают перед ними возможности для творческой деятельности. Они не проводят сборов и собраний на тему «учись учиться», а действительно учат учиться там, где положено, – на уроке.

И это всегда у перечисленных выше учителей и воспитателей – комплексная система. Она строится не так, как обычно: прием – цель, нет, здесь каждый прием служит всему набору целей, и каждая цель достигается лишь применением полного набора приемов.

Да и рождается этот новый метод принципиально не так, как прежде все методики рождались. Его путь – не из лаборатории или специальной школы в массовую, а наоборот – из массовой школы в лабораторные условия для проверки, потому что новые методические идеи и могли только появиться в условиях, где нет никакой возможности для отбора и отсева детей.

Сегодня сложились наконец счастливые условия: можно собрать учителей-новаторов в одну школу и совместить эти схожие методики; создать школу не образцовую, не показательную, а школу – деловой центр распространения уже испытанного передового опыта. И ведь цена-то за такое дело какая маленькая – всего несколько учителей собрать вместе в одной школе. Нелепость ведь – в одной школе учеников по-новому учат математике, в другой – литературе, в третьей – пению… Гармоничное развитие личности, говорит Д Е. Огороднов, нельзя рассматривать как педагогическую роскошь, это элементарное условие научно организованного воспитания.

Простая эта мысль, впервые с большой силой развитая Сухомлинским, сегодня захватывает педагогов, и с Огородновым, например, я познакомился на показательных уроках 42-го интерната, где большая группа педагогов-энтузиастов под руководством Николая Семеновича Гончарова три года ведет на общественных началах широко поставленный опыт по всестороннему развитию детей. Над этим уникальным коллективом шефствует Институт общей генетики во главе с академиком Н. П. Дубининым, они вместе и вовлекли в работу Огороднова, создали ему и другим учителям хорошие условия для занятий – замечательный пример!

Переманивают артистов, переманивают футболистов и хоккеистов, но придет время, когда города и области будут драться за учителя, и ему, учителю, всё – ему лучшая квартира, ему лучшая зарплата, ему все блага, – только учи наших детей и других учителей учи, как наших детей учить! Потребность в хорошем образовании и воспитании для детей выходит в число самых первых социальных потребностей. И поэтому… давайте прославлять выдающихся учителей!